winter

И снова скальд чужую песню сложит

Недавно по чьей-то ссылке наткнулась на исландскую версию песни про «выйду ночью в поле с конём». В ю-тьюбовских комментах кто-то заодно выложил и исландский текст, а филологу такое подсовывать нельзя: на автомате начинаешь вычленять правила чтения, в глаза лезут знакомые по другим языкам корни и строение фраз — через несколько итераций текст уже кусками засел в мозгу и всплывает на разных местах случайными фрагментами.

На очередном витке удивлённо поймала ощущение, что текст сам цепляется за память удобными для запоминания местами, позиционно логичными и странно знакомыми. Всмотрелась — дорогие, да это ж древнегерманская аллитерация. Как в «Эдде», «Беовульфе» или скальдической поэзии.

Это исландский скальд X века (Циммерлинг «Исландские саги»-2, с. 448):
Knátti hjǫrr und hetti
hræflóð, bragar Móða,
rann of sóknar sœki
sliðrbeittr staðar leita.
Blóð fell, en vas váði
vigtjalds náar skaldi
þá vas dœmisalr dóma
dreyrafullr of eyru.

А это в 21 веке русский вышел в поле с конём исландка идёт по дорогам в замечательных башмаках:
Eigin leiðir fljótlega fór.
Fótgangandi guðunum sór
að frá hæl að tá, hér eftir sem þá,
yrðu heillegir og vandaðir skór.

В прочих строфах примерно так же, на слогах со смысловым ударением. Только в песне ещё и концевая рифма при этом — встреча эпох, что называется.

Я балдею с этого народа.

winter

К.Г. Юнг и Д.С. Лихачёв о художественном творчестве

Очень давнее; вытаскиваю из-под замков, чтобы можно было дать ссылку.

Юнг

«Об отношении аналитической психологии к поэтико-художественному творчеству»

     Несомненно, я не скажу ничего нового, заведя речь и о другом роде художественных произведений, которые текут из-под пера их автора как нечто более или менее цельное и готовое и выходят на свет божий в полном вооружении, как Афина Паллада из головы Зевса. Произведения эти буквально навязывают себя автору, как бы водят его рукой, и она пишет вещи, которые его ум созерцает в изумлении. Произведение приносит с собой свою форму; что он хотел бы добавить от себя, отметается, а чего он не желает принимать, то появляется наперекор ему. Пока его сознание безвольно и опустошенно стоит перед происходящим, его захлестывает потоп мыслей и образов, которые возникли вовсе не по его намерению и которые его собственной волей никогда не были бы вызваны к жизни. Пускай неохотно, но он должен признать, что во все этом через него прорывается голос его самости, его сокровенная натура проявляет себя и громко заявляет о вещах, которые он никогда бы не рискнул выговорить.


«Психология и поэтическое творчество»

     [Поэт] творит исходя из первопереживания, темное естество нуждается в мифологических образах, и потому жадно тянется к ним как к чему-то родственному, дабы выразить себя через них. Первопереживание лишено слов и форм, ибо это есть видение «в темном зерцале». Это всего лишь необычайно сильное предчувствие, которое рвется к своему выражению. Оно подобно вихрю, который овладевает всеми встречными предметами и, вовлекая их в свой порыв, через них приобретает зримый образ. Но поскольку выражение никогда не может достичь полноты видения и исчерпать его безграничность, поэт нуждается в подчас прямо-таки неимоверном материале, чтобы хоть отдаленно передать то, что ему примерещилось, и при этом он не может обойтись без диковинных и самопротиворечивых форм, ибо иначе он не способен выявить жуткую парадоксальность своего визионерского переживания.

     Творец... в высочайшей степени объективен, существенен, сверхличен, пожалуй, даже бесчеловечен или сверхчеловечен, ибо в своем качестве художника он есть свой труд, а не человек. [...] В своем качестве художника он может быть понят единственно из своего творческого деяния. [...] Ибо искусство прирождено художнику как инстинкт, который им овладевает и делает его своим орудием. То, что оказывается в нем субъектом воли, есть не он как индивид, но его произведение.


Д.С. Лихачёв

«Несколько мыслей о «неточности» искусства и стилистических направлениях»

     Произведение искусства рассчитано в акте своего творения не только на пассивное восприятие, но и на активное соучастие. Произведение искусства в его восприятии читателем, зрителем или слушателем – вечно осуществляющийся творческий акт. Художник, создавая произведение искусства, вкладывает в это произведение акт «воспроизводства» в сознании рецептора. Причем воспроизводство это только условно повторяет акт творения художника* и имеет широкие потенциальные возможности, лишь частично реализуемые в творческом акте воспринимающего лица; оно имеет своеобразные «допуски» – различные у различных людей, в разные эпохи и в различной социальной среде. Следовательно, индивидуальный воспроизводящий акт не всегда совпадает с намерениями творца, да и самые замыслы творца не всегда точны.** Творчество имеет различные, хотя и не беспредельные возможности своей реализации в акте сотворчества читателя, зрителя, слушателя.
     Одна из тайн искусства состоит в том, что воспринимающий может даже лучше понимать произведение, чем сам автор, или не так, как автор. «Узнавание» – творческий акт. Оно каждый раз – в известных, впрочем, пределах – различно. Если этого нет, произведение не может находить отклик у читателя и должно быстро утрачивать свою ценность.
     Художественное произведение может вызвать большую научную литературу, которая будет вскрывать различные стороны его художественного существа, никогда его не исчерпывая. Многое в этой литературе удивило бы самого автора, но это не означает, что в этом удивительном «многом» все неверно.
-------------
* Писатель может вести своего читателя по «ложному следу», преувеличивая, например, импровизационность своего творческого акта и почти всегда изображая процесс своего творчества как единый акт написания окончательного текста в последовательном порядке от первой страницы до последней.
** Эта неточность замысла входит в самую суть произведения искусства и поэтому непременно должна быть учитываема в реставрационной и текстологической работе, особенно при попытках определить «последнюю волю» автора.
winter

"Кентавр хорош тем, что может сам обосновать необходимость стойла" (c)

По мимолётному делу ткнулась в старый сборник Шендеровича (заголовок поста — оттуда). На фоне карантина явно не стоило, оно же сплошь навевает.

ВЫСОКИЕ ШИРОТЫ
— Здравствуйте, товарищи североморцы!
— Здрав-ав-ав-ав-ав-ав!
— Поздравляю вас с наступлением полярной ночи!
— Уё! Уё-о! Уё-о!
Занавес

ПРЯМОЙ ЭФИР
ДИКТОР. Внимание! Передаем экстренное сообщение. (Читает про себя.) Не может быть! (Достает платок, вытирает пот со лба.) С ума сойти. Вот ужас!
ГОЛОС ЗА КАДРОМ. Читай текст, гадина!
ДИКТОР. Может, не надо им, на ночь-то?
Занавес

ЛИЦОМ К НАРОДУ
ЛИЦО В ПРОТИВОГАЗЕ. Бу-бу, бу-бу-бу, бу-бу!
ДРУГОЕ ЛИЦО В ПРОТИВОГАЗЕ. Бу-бу, бу!
ДИКТОР. Мы передавали праздничный концерт, посвященный Дню химических войск.
Занавес

У ШЛАГБАУМА
НАРУШИТЕЛЬ. Скажите, пожалуйста, а что - граница по-прежнему на замке?
ПОГРАНИЧНИК. На замке, итить его мать, а то бы сам давно ушел!
Collapse )
winter

Удалённая работа, советы начинающим

Я тут столкнулась с тем, что у многих, кто резко перешёл на удалённую работу, появляются проблемы с перестройкой на домашний режим, и наш опыт сидения дома может пригодиться. Коллегам-фрилансерам можно не читать, для нас это просто набор банальностей. Но, как выяснилось, многие внезапно перешедшие на удалёнку немедленно бьются лбом о простейшие вещи и растаскивают такие советы на ура.

Кому надо — можно делать перепосты (со ссылкой) не спрашивая.
Кому есть чем дополнить — пишите в комменты, я буду добавлять к посту.


Основано на собственном многолетнем опыте и на рассказах коллег, обкатано на первых жертвах массовой удалёнки.
Collapse )
winter

Старинное «я пан, вы пани»

Роюсь в залежах на внешнем диске, наткнулась. К вопросу о гендере, женском/мужском восприятии и пр.

Редкий случай, когда есть два стихотворения об одном и том же взаимодействии — взгляд с обеих сторон, мужчины и женщины. Не в ссоре, не «я вижу это по-другому», настрой у обоих тот же. И даже одно стихотворение написано на основе другого, то есть это не просто «вспомнить что-то там из былого», это ощущения обоих участников от одной и той же одинаково воспринимаемой стадии отношений. И очень интересно, как оно описывается с разных сторон.

Сначала было стихотворение Агнешки Осецкой, потом Окуджава откликнулся своей версией — как бы переводом, который в общем даже не пересказ и не вольное изложение, а своё высказывание на основную тему исходного текста.

Agnieszka Osiecka (отсюда, песня здесь):

Czy musimy być na ty?
Po co zmieniać rzeczy stan?
Popatrz, jak to ładnie brzmi,
stare słowa: „pani”, „pan”.

Nie mówiłeś do mnie „ty”,
gdy przybiegłeś kiedyś sam
i gdy ja szepnęłam ci —
„Proszę zostać, zmoknie pan”.

Mówię: „zostaw”, mówię: „przynieś”,
mówię: „wpadnij dziś po kinie”...
Czy nie ładniej było dawniej
mówić: „Kiedy znów pan wpadnie?”.

Nie musimy być na ty,
tak jak drzewem nie jest ptak.
Drzewo pyta: „Czy pan śpi?”,
a ptak na to — „nie” lub „tak”.

Mój telefon milczy, milczy,
nie masz czasu ani, ani...
Czy by było tak, najmilszy,
gdybyś mówił do mnie — „pani”?

Czy musimy być na ty?
Nie najlepszy był to plan.
Proponuję, by przez łzy
znów powtórzyć: „pani”, „pan”...
[подстрочник]
(подстрочник)
Должны ли мы быть на ты?
Зачем менять положение дел?
Посмотри, как хорошо звучит:
старые слова — «пани», «пан.

Ты не говорил мне «ты»,
когда прибежал как-то раз ко мне один
и когда я тебе шепнула:
«Прошу остаться, пан вымокнет».

Говорю «оставь», говорю «принеси»,
говорю «заходи сегодня после кино»...
Не лучше ли было в прежнее время
говорить «когда пан вновь зайдёт?»

Мы не должны быть на «ты»,
так же, как птице не быть деревом.
Дерево спрашивает: «Пан спит?»,
а птица на это — «нет» или «да».

Мой телефон молчит, молчит,
у тебя нет времени совсем-совсем...
Разве так было бы, наимилейший мой,
если бы ты говорил мне «пани»?

Должны ли мы быть на «ты»?
Не самый лучший то был план.
Предлагаю, чтобы сквозь слёзы
Снова повторить: «пани», «пан».



Окуджава (отсюда, песня здесь):

К чему нам быть на «ты», к чему?
Мы искушаем расстоянье.
Милее сердцу и уму
Стариное: я — пан, вы — пани.

Какими прежде были мы...
Приятно, что ни говорите,
Услышать из вечерней тьмы:
«пожалуйста, не уходите».

Я муки адские терплю,
А нужно, в сущности, немного —
Вдруг прошептать: «я вас люблю,
Мой друг, без вас мне одиноко».

Зачем мы перешли на «ты»?
За это нам и перепало —
На грош любви и простоты,
А что-то главное пропало.
winter

Килобайт конницы

Наткнулась в OED на пример к слову hypparchy:

1616
J. Bingham in tr. Ælian Tactiks xx. 111 Two Troopes are called an Epilarchy of 128 horse. Two Epilarchies a Tarentinarchy of 256 horse. Two Tarentinarchies an Hipparchy of 512. Two Hipparchies an ephipparchy of 1024 horse.

Вот вроде и без того знаешь, что ила состояла из 64 всадников, а дальше умножалось, но когда у тебя на глазах раскладывают это до килобайта - то забавно:)
winter

Да, но на какой почве? — Да всё на той же, на нашей датской

Влезла тут случайно в датский язык. Впечатление фантастическое. В переписке с коллегой как-то неожиданно сформулировалось, пусть здесь будет.


...оно не воспринимается как сложное, оно непонятным образом укладывается в непонятные места мозга и оттуда как-то само всплывает, когда надо. Я сегодня как раз поймала ощущение. Остальные языки [иностранные] я знаю мозгом, даже английский. Там как-то на произносимом слове примерно отдаёшь себе отчёт, откуда ты его берёшь и что с ним делаешь. Как в шахматы играть — берёшь нужную фигуру, двигаешь на нужное количество клеток. И на месте английского в мозгу такая шахматная доска — ну на тыщу клеток, ну трёхмерная, ну временами интуитивная, но всё равно там мозгом примерно знаешь, что делаешь. С итальянским и польским — аналогично. Они сами по себе другие, да, но это вот ощущение, что оно состоит из множества мелких фигур, которые ты двигаешь по выученным или понятым откуда-то правилам, всё равно есть. При восприятии текстов не видно, отслеживается при порождении, и тут у меня с английским и итальянским полевой опыт разной степени интенсивности, а с польским исключительно учебный, но всё равно оно схожее. А то место, где в мозгу датский, совершенно другое. Там какой-то туманный лес на холмах под лунным светом — с полянами, деревьями, случайными кустами и валунами, и всё это в дымке и в неуловимых бликах. И вот когда тебе надо понять или породить фразу, то оно там над случайной прогалиной всплывает как-то эдак и материализуется в виде дымчатой тени в лунном свете, имеющей некую смутную мимолётную форму, и ты эту ерундовину записываешь тут какими-то подвернувшимися под руку словами. И, что странно, попадаешь в правильный ответ. Совершенно колдовское ощущение.
winter

«Нахвататься слов»

Из переписки, пусть тут висит. Личности не важны, все ситуации давние и очень обобщённые.

* * *
...Если не называть это карго-культом, то вообще есть такая штука, как «нахвататься слов». Взять, к примеру, переводчика Икс: он учился у именитых знатоков, он читал какую-то теорию и высказывания специалистов разных школ, он именно что нахватался слов, он умеет разговаривать о переводе и языке. Мне однажды в лекции по теории мифологии попалась чья-то цитата про теологов — they know much _about_ God, but know nothing _of_ God. Вот у таких людей ровно то же с переводом и языком. Икс не понимает, что такое тема и рема, он просто видел, как эти слова упоминают в разговорах о переводимой фразе, и тоже бросает эти слова при обсуждении переводимой фразы. То, что они к фразе не относятся, он не видит. И честно думает, что остальные этого тоже не видят. Филология для него — это такой набор непонятных заклинаний, которые можно употреблять как попало и собеседник сочтёт тебя за умного. Шаманство такое. Заклинание на прослыть крутым. Ритуал, как small talk. На спасибо надо отвечать «пожалуйста», на чихание «будь здоров», на проблему с фразой — словами «тут что-то с темой-ремой».

Здесь будет отступление. Знакомая когда-то работала в банке — 90-е годы, только-только разрешили валютные операции, народ заговорил о конвертации рубля («старушки в очереди говорят о конвертируемом рубле: никто не знает, что это такое, но во рту приятно», кто-то из тогдашних сатириков), никто ни в чём ещё толком не разбирался, но банки уже начинали работать с валютой и разговоры уже пошли. И вот у них в банковском отделе сидел некий мужик, условно назовём Сергунька. Был он роскошно туп и феерически необразован, но страшно любил встревать в разговор с клиентами и вбрасывать умное слово. Приходит, например, фирма открывать счёт, никакой валюты там и рядом не предвидится, клиент и банковский клерк обсуждают операции с рублём, и тут Сергунька уставляет глаза в потолок, барабанит задумчиво пальцами по столу и изрекает: «А может, лучше его переконвеКтировать?» И пока клиент мечется на предмет того, зачем оно нужно и почему оно тут упомянуто, этот Сергунька выплёвывает ещё пару таких же фраз, но потом тем же задумчивым тоном выдаёт, что с данным конкретным счётом, конечно, лучше не конвеКтировать. Дальше дело идёт своим ходом, но а) клиенту успели задурить голову и отожрать у него сколько-то времени и мозговых усилий, он ведь теперь будет ходить и соображать, почему банковский сотрудник советовал конвертировать и не сглупил ли он, открыв простой счёт без всякой конвертации, и б) Сергунька успел поиметь свои пять минут славы и побыть ужасно умным в глазах клиента.

Ну вот у Икса примерно то же. Он кидает свою «тему-рему» — и получает аналогичное: собеседник (неважно, насколько подкованный) начинает метаться и соображать, почему такой умный Икс видит здесь проблему темы-ремы, которую ты не видишь в упор, а Икс остаётся в уверенности, что он сведущ в филологии и квалифицированно помогает некомпетентному собрату найти ошибку. Причём главное даже не то, как Икс воспринимает тему/рему, а то, что он при этом ставит себя на одну доску с филологами и разговаривает с позиции равного: он не видит, что это не расклад «мы одинаково метко стреляем в одну мишень», а расклад «Икс пуляет из рогатки по слону и мажет мимо цели, а Игрек и Зет из снайперской винтовки лупят белке в глаз». Он считает своё мнение равноценным профессиональному и искренне кидается помогать всякой заблудшей душе и вещать ей истину как он её понимает.

И, собственно, весь принцип «нахвататься слов» примерно так и выглядит. Они не разбираются в явлениях, они просто употребляют слова, стандартно мелькающие рядом с этими явлениями в потоке речи. Они даже и комбинировать те слова научились так, что можно не сразу заметить полнейшую неспособность оратора видеть смысл. Упомянули средневековые легенды — один подтаскивает артуриану, другой подтаскивает к ней Грааль, кто-то упоминает жесты и лэ, кто-то Иосифа Аримафейского, кто-то пресвитера Иоанна и Шамбалу, у тебя полное впечатление, будто тут просвещённые беседы устрашающе начитанных людей, а на самом деле у них просто на артуриану, как на чихание, идёт «будь здоров» в виде стандартной цепочки имён и артефактов, которые никто из них не пытается осмысливать, там именно «никто не знает, что это такое, но во рту приятно». Зато все в итоге расходятся с тёплым чувством удовлетворения собственной просвещённостью, как тот Сергунька.
winter

О современной словесности

+++
Прекрасный наш язык, под пером писателей неученых и неискусных, быстро клонится к падению. Слова искажаются. Грамматика колеблется. Орфография, сия геральдика языка, изменяется по произволу всех и каждого. В журналах наших еще менее правописания, нежели здравого смысла.
+++

Пушкин, 1836 г.

Нич-ч-чего не меняется. Только у них была отмазка, что и наука немного побрекито, и литературная традиция едва-едва складывается буквально на глазах. А у нас и такого оправдания нет.